Василий Евдокимович Гузенко, несмотря на почтенный возраст, — один из самых преданных и внимательных читателей нашей газеты.

Дважды он и сам становился героем моих публикаций – и с тех пор мы с ним, что называется, на связи. Если что задело, запомнилось, заинтересовало или всколыхнуло память – Василий Евдокимович звонит и сообщает свою точку зрения, уточняет, критикует. Иногда я просто слушаю его всегда очень убедительную речь, его обоснованные доводы, иногда мы даже немного дискутируем – в любом случае общение с В.Е. Гузенко, которому исполнилось вот уже 94 года (он ребенок войны, многое помнит, к тому же человек любознательный и эрудированный), - это всегда что-то новое и в краеведческом отношении, и в плане житейской мудрости. Прочитав мою статью о грозящем нам опустынивании и интервью с П.И. Бондаренко, с которым знаком по заводу КПА («Бывали дни, когда мы встречались, идя на работу, и бежали, опаздывая. Он бегает здорово. Я тоже марафонщиком был. Дистанция от Чалтыря до Самбека под Таганрогом. А в последний раз – на Камчатке»), Василий Евдокимович решил пригласить меня на очередную беседу – слишком многим хотелось ему поделиться в ответ. Твердил: «Чтоб ты знала, подкована была. Я на 42 года старше, знаю, что было в прежние времена. Меня не обдуришь. Слушай и запоминай».
Я не могу объединить в гладкое повествование все сказанное азовчанином – это был скорее поток сознания, насыщенный примерами из личного опыта, вперемешку с ответами на вопросы. Да и поделиться с читателем по разным причинам могу не всем. То, что прошло наш с собеседником фильтр, - большей частью отклик на интервью «Наша родина – революция».
В этом контексте меня особенно интересовала все та же тема репрессий – потому что она так и остается не выговоренной до конца, болезненным местом отечественной истории, камнем преткновения; я постоянно слышу два противоположных мнения, вот разве что Петр Ильич попытался их как-то примирить. Да и точка зрения В.Е. Гузенко, между прочим, тоже необычна. Двояка, как станет понятно позже.
Она была мне интересна в первую очередь по той причине, что мать Гузенко Елена Григорьевна имела купеческое происхождение и тщательно этот факт скрывала. По словам сына, жила «белой барыней» в Ростове, была образованна, знала языки, отец ее являлся купцом первой гильдии и держал в Семикаракорске лесную биржу. Как она попала в Стефанидинодар (Василий Евдокимович - уроженец этого села), почему вышла замуж за малограмотного крестьянина – тайна, которую пятерым ее детям так и не суждено было узнать. Однажды в годы войны она в силу необходимости разговорилась с одним из оккупантов - врачом, обещавшим вылечить страшную, нанесенную осколком бомбы рану на ноге сына. Тот удивился: «Кто вы такая, что так чисто говорите по-немецки?» «Казачка я», — уклончиво ответила Елена Григорьевна.
Уже в 50-е годы на остановке у Стефанидинодара Василий Евдокимович повстречал знакомого старичка, как оказалось, посвященного в тайну его матери. Тот сам вызвался рассказать о ней, да не успел. Подошел автобус на Азов – в тот темный холодный вечер последний. Пообещав как можно скорей заглянуть в гости, Василий Евдокимович, тогда совсем еще молодой человек, недавно демобилизовавшийся после срочной службы, уехал и вспомнил об обещании через несколько месяцев. Кинулся – да поздно: старичок умер.
- Так было у вас в селе подобное тому, о чем рассказывал Петр Ильич? – любопытствую я. И Василий Евдокимович, вспомнив одну занятную историю, поднимает вверх указательный палец: «Вот что было».
Для контроля над урожаем в Стефанидинодар был послан офицер, на свою беду решивший пройтись вечером в клуб, где крутили кино. «И одна женщина, - рассказывает Евдокимович, - показала на него нашим хлопцам: «Тот, что на передней лавке сидит, приехал наших детей голодом морить. Дайте ему!» Побейте, значит. Те ребята крепкие. Говорят: «Утопим его!» А она: «Не надо! Побейте хорошенько, чтоб знал!»
В офицера тут же полетел окурок. Стали его задирать. Тот, оторопев, встал. Да куда там! Пятеро навалились, отмутузили, вынесли из клуба - и выкинули. Несостоявшийся проверяющий на четвереньках дополз до начала Круглого, сел в попутку и был таков.
Позже руководство направило его на мельницу в Семибалки, пообещав, что там-то подобных эксцессов не повторится.
Надо сказать, что горе-контролер легко отделался. Стефанидинодарцы в самом деле могли его убить, сказав, что лазил по чужим рыболовным сетям. В общем, проходу проверяющим не давали. «Потому что не выжили бы на трудодни! – пытается оправдать земляков Василий Евдокимович. – Трудодень-трудодень, дайте хлеба хоть на день! – Слышала такое?!»
К счастью, не слышала и не была свидетелем ужасным тем годам. Но я хорошо помню, как бабушка, родившаяся неподалеку на Кубани, говорила, что макуха была за конфету, что одно яблоко – редкий подарок – делили на всех детей, комплект белья у нее был один, и вечером его надо было постирать и посушить перед печным огнем, а платьев - два: оба байковых и с длинными рукавами, чтоб и на лето, и на зиму.
- На трудодень прожить невозможно, - продолжает Василий Евдокимович. – Я тебя позвал, чтобы ты знала, что за пол-литровую баночку зерна действительно судили. Наши, помогая азовской милиции, знали о ее планах и предупреждали об облаве. Везли ее не той дорогой, где все ходят, а другой, где никого нет. А я, подросток, на комбайне в бункере стоял. Мне сумочки подают – я ветерком обдуваю, чтоб чистые были, зерно насыпаю и передаю. И себе наберу…
С другой стороны, есть у моего уважаемого собеседника и понимание необходимости жесткой политики, которую вынуждено было проводить руководство страны: «Репрессии были, но без них не обойтись. Если бы Иосиф Виссарионович не прижимал ту вшивоту – помещиков, что пришли из деревни в город, они бы все перегадили. У них деньги были, они оставили рабочих без копейки, без еды, пьянствовали, пакостили. Они бы немцу не только города сдали – и страну бы разрушили! Тогда еще! И немец бы вошел как нож в масло! Знаешь, какую мы тогда песню пели? – Сталин - наша слава боевая, Сталин - нашей юности полет. С песнями борясь и побеждая, Наш народ за Сталиным идет».
Пропел Василий Евдокимович мне и насмешливую частушку о Гитлере – она тоже пользовалась популярностью: «Гитлер хвастался крикливо: Сталинград в два счета взят. Заварили гансы пиво, да не могут расхлебать!»
Проговорив священное название – «Сталинград», Василий Евдокимович вдруг вспомнил, как знакомый фронтовик наказывал ему непременно поклониться тем солдатам ВОВ, у кого на груди висит маленькая пятиконечная звезда, похожая на «Золотую звезду» – «это те, кто остался жив под Сталинградом». «В Ростове я поклонился одному», - говорит В.Е. Гузенко.
- Так а революция, - провоцирую я Василия Евдокимовича на новые откровения, - все-таки была нужна?
- Мою бабку звали Марианна, в Стефанидинодаре она стала Марьяной, а умерла как Мария. Прожила 107 лет. Когда отменили крепостное право, ей было 14. И она хорошо запомнила, как их гнали палками в Бессарабию обживать завоеванные территории. Гнали, потому что крепостные. Как все их грабили. Они не прижились на новых землях и вернулись в Россию (и те, что жили когда-то на азовском Хуторке, – это бежавшие из Бессарабии). Жить было не на что. Без революции нельзя было абсолютно! И если у меня есть вопросы, то они не к советской власти, а к отдельным личностям...
Про нынешнее состояние России, сравнивая его с Китаем, некогда крайне бедной страной (Гузенко сам во время срочной службы был свидетелем тому, как китайская семья из 12 человек лежала внакат голяком на голом же полу своей хибары), Василий Евдокимович говорит так: «Китай выскочил, а мы в г. ковыряемся». «Так а кто развалил Советский Союз?» - спрашиваю. – «Мы сами. Вот Горбачева дергают. А его-то какая вина? – Единственная вина, что он гласность ввел. Как пёр на него академик Сахаров! Мама родная! Я взял и отвернулся. Стыдно стало. Некрасиво так оскорблять. А вот как я к Ельцину отношусь, писать не надо». И дальше Василий Евдокимович выдал такое, что я поняла: да, лучше пропустить. Вообразить на этом месте долгое «пиканье», хотя нецензурной брани мой собеседник себе не позволил…
По мнению В.Е. Гузенко, нам, россиянам, не хватает трудолюбия, не хватает дружбы. Мы отделяемся друг от друга, а по высоте и количеству заборов перегнали все страны. Между тем, по его мысли, нам нужно держаться вместе. И Василий Евдокимович привел такой ассоциативный пример: «У меня был кобель по кличке Бурзин. До войны его ранили – по селу ходили собак отстреливали, говорили – летчикам на севере на одежду (о ужас! – З.С.). Бурзин прибежал в крови, несколько дней не поднимался. Но выкарабкался. А в 42-м во время оккупации я как-то вышел за калитку и за собой ее не закрыл. В нашу сторону ехал на вороном коне немецкий офицер. Когда он со мной поравнялся, Бурзин прыгнул, схватил лошадь за хвост и в сторону потянул. Она мощная была, не упала. Но офицер вытащил пистолет – все это случилось за мгновенья – и выстрелил. Крикнул по-немецки. К нему один пузатый с винтовкой побежал. И еще один немец – у него мать ростовчанка, а отец в 14-м году был в России. Выхватил у пузатого винтовку – и сюда. Я трясусь, плачу: «Не убивай Бурзина». Он посмотрел на собаку: «Вася, он не жилец. У него позвоночник перебит». Бурзин сначала на передних лапах стоял, а потом завалился. Со всего околотка псы сбежались – тянут, рвут, даже короста одна беззубая, а он только зубами клацает. И немец - мне: «Посмотри, вот так будет, когда Россия силу потеряет. Ее будут рвать на куски».
Пару лет назад на 9 Мая Василий Евдокимович стоял у забора под развевающимся флагом Победы, а мимо шла небольшая компания, поздравила старика, спросила, видел ли войну, попросила о чем-нибудь рассказать. А Гузенко отказался. «Вы, говорю, другие люди. Мы разные». Есть, мне кажется, в этом ответе, помимо всего прочего, и здоровый снобизм многоопытного человека, которому в жизни приходилось довольно туго – Василий Евдокимович испытал на себе ужасы самой жестокой из войн, осваивал ФЗО (которое называет не иначе как принудительный труд), перебиваясь «с чая на чаек, с чайка на чаище», хотя молодую рабочую поросль должны были хорошо кормить. А еще он несколько десятков лет был станочником на КПА, и в последние перед пенсией годы с горечью наблюдал закат СССР.
А может, и наоборот, Гузенко бросил свой отказ в сердцах, втайне желая, чтобы мы чаще интересовались, по-настоящему, а не формально, прошлым своей страны?
Ему всегда есть что рассказать, он помнит даты, мелкие детали, имена. Вот только тех, кого он знал, с кем был знаком, становится все меньше. Таков закон жизни. «Одногодки мои в Стефанидинодаре умерли, никого нема. Я лет 5-6 назад, чтобы проверить это дело, в поминальный день стал на одних воротах у кладбища, где больше идут, и никто со мной не поздоровался. И я никого не узнал. Когда уже вышел, один догнал (мы немного родичи): «Дядя Вася!» А было двадцать дворов родственников!»
Довольно необычный отклик нашелся у Василия Евдокимовича и для еще одной моей статьи – «Трагедия южной степи». Она вызвала в нем воспоминание из 42-го года, когда его, мальчишку, посадили на трактор. Он не доставал до педали, не мог включить заднюю скорость. А тут еще дождь («мигичка» - уточняет Гузенко, то есть очень мелкие осадки). Забарахлил плуг. Мальчишка хотел самостоятельно его отрегулировать, поскользнулся и был запахан неуправляемым плугом. Нашли его только утром, с вмятиной на голове и срезанной кожей. Бригадир взял в ярости за грудки единственного оставшегося тракториста и обещал снять с него броню, если еще раз заставит работать пацанву ночью и больше восьми часов. «Когда я прочел в статье о сухой земле, все никак не мог уловить – земля, земля. Что мне эта земля. А потом – мама дорогая! - вспомнил: именно сухая земля (хотя так нельзя говорить, правильно – тяжелая пахотА) в 42-м меня спасла. Я, заваленный ею, мог дышать. Выручила. Значит, жалеть ее надо!»