СВЕЖИЙ НОМЕР

АРХИВ НОМЕРОВ

2017   2018   2019   2020

ЗАО «Азовский Полиграфист» - все виды полиграфических услуг в Азове

Ужасы блокадного Ленинграда... и его человечность

Блокадное кольцо, допущенное из-за недостатка советских солдат и вооружений, сомкнулось вокруг города в сентябре 1941 года. Тогда еще никто не подозревал, что почти 900 дней окружения будут стоить жизни более чем миллиону горожан. Но предчувствия уже посещали наиболее мужественных и трезвых в суждениях, независимо от возраста. «Сколько войск у немцев было сосредоточено на границе… А мы и в нос не чуяли, что война близка… Немцы танками прут, а нас учат бороться с ними не танками, а связками гранат, а то порой и бутылками с горючим. Ну и дела… Не пережить из нас никому этой войны», — приводят авторы «Блокадной книги» дневниковые откровения 16-летнего Юры Рябинкина, погибшего от истощения через полгода.
В начале войны тогдашний партийный наместник в Ленинграде Андрей Жданов доложил Сталину, что продовольственные склады в городе забиты под завязку, резервов продовольствия не заготовили. А в сентябре немцы разбомбили крупнейшие Бадаевские склады со стратегическими запасами муки и сахара. Впоследствии блокадники еще долго ели жирную и сладкую «бадаевскую» землю…
Уже в октябре, отрезанный от всей остальной страны, город сел на голодный паек. Во второй декаде неработающие, то есть самая обделенная категория горожан, получили по 100 гр. мяса и рыбопродуктов, столько же растительного масла и конфет, 200 гр. крупы и 50 гр. сахара. Итого 650 гр. на 10 дней.
Очень скоро, в ноябре, минимальная ежедневная норма хлеба опустилась до 125 гр. «Хлеб» представлял собою липкую черную массу с добавлением целлюлозы и опилок. Сожмешь, что осталось сил, в кулаке — половина воды, на морозе буханки такого «хлеба» рубили топором — так они застывали.
В ход пошли шубы, шкуры, ремни, обои, книжные переплеты, столярный клей, олифа, которую использовали для жарки. Люди, медленно сходя с ума, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы заглушить голод, думали только об одном — что еще употребить в пищу. Кто-то обнаруживал кусок оберточной бумаги из-под сливочного масла, кто-то вспоминал о застывшем жире, когда-то стекшем со сковородки на стенку кухонного стола, кто-то отчаянно сгрызал смолу с поленьев.
Дистрофия доходила до того, что когда больного помещали в ванну, он криком кричал: «…голые кости, он не может ни сидеть, ни лежать, у него нет жира». Молодые матери обессилели настолько, что на переправе через Ладожское озеро на скорости груднички вылетали из их ослабевших рук и разбивались об лед.
Позже, весной и летом, большим подспорьем стала трава. Вот типичное заводское меню: щи из подорожника, котлеты из свекольной ботвы, биточки из лебеды, шницель из капустного листа, печень из жмыха, пюре из крапивы и щавеля, торт из дуранды, оладьи из казеина…
Но до весны еще надо было дотянуть. И если в октябре школьники еще шутили, привязав к коту табличку «Ужин, или смерть коту», то в ноябре уже поели всех животных, даже мышей. Когда на Новый год к малышам-детсадовцам приехал небольшой зверинец (поразительно, как его не пустили под нож), выяснилось, что они не представляют, как выглядит собака: они никогда не видели собак, в городе собаки повывелись напрочь. Еду заменила вода, людей раздувало от водянки, и когда трупы свозили в траншеи, внутри их огромных вспухших животов переливалась жидкость.
Впрочем, и вода доставалась с огромным трудом. «Каждый день мы находили новые и новые трупы тех, которые не доходили до воды, потом их заливало водой. Вот такая это горка была: гора и корка льда, а под этой коркой трупы. Это было страшно. Мы по ним ползли, брали воду и носили домой… Они видны были сквозь лед», — читаем в «Блокадной книге». Те, кто проваливался в воду, были обречены: у прохожих хватало сил только вызволить их из проруби, вскоре на диком холоде несчастные превращались в ледяные столбы. (Мороз, доходивший до минус 40 и спасший Москву, погубил сотни тысяч ленинградцев. Даже в помещениях стояла минусовая температура. На стенах — иней, на улице — промерзшие провода и ощущение то ли ледяного царства, то ли кромешного морского дна. Кутались во все, что было под рукой, не раздевались месяцами, покрывались черным слоем грязи и копоти, старились до неузнаваемости, даже дети).
Трупы были повсюду — в квартирах, подъездах, подвалах, на улицах. Героиня «Блокадной книги» вспоминает, что ежедневно регистрировала до 150 трупов, посчитайте — это значит без перерыва, без остановки. Трупы стали обыденным элементом заиндевевшего городского пейзажа. С трупами близких родственников и друзей спали месяцами, ими укрывались, их берегли, чтобы получить лишнюю хлебную карточку. «Мамка умерла, жалко ведь ее. Теперь-то я догадался. Я ее теперь только на день кладу в постель, а ночью ставлю к печке. Она все равно мертвая. А то холодно от нее», — приводят монолог маленького блокадника авторы «Блокадной книги».
Смерть перестала быть событием, трагедией. Смерть стала обузой, на которую не хватало сил обращать внимания. Бросить тело супруга на улице, потому что за погребение надо делиться хлебом. Не горевать от кончины близкого, а радоваться тому, что морг находится в двух шагах от дома. Сокрушаться по поводу пропажи не родного человека (очень многие не могли дойти до дома и падали навзничь там, где их настигала голодная смерть), а хлебных карточек, ему принадлежащих. Оставить изможденную мать или сына, чтобы самим вырваться из Ленинграда на поезде или по ладожской «Дороге жизни». Это стало нормой. Даже дети мечтали и молили о быстрой и легкой гибели — от яда, угара. Истязание голодом, осознание неминуемого мучительного конца было невыносимо.
Голод соскребал с человека человеческое и пробуждал зверя. Сын экономил крошки и копейки, фанатично пополняя свою уникальную книжную коллекцию, а в той же квартире, в то же время умирали его родители. Мать пыталась задушить дочь и отнять у нее хлеб. Другая прогнала сына-подростка, чтобы не тратить на него силы и продукты. «Мать четырех детей отнимает от груди маленького, чтобы не умереть самой. Маленький гибнет. Зато живы еще трое, которые без матери бы умерли», — читаем в «Блокадной книге». Из записок будущего академика Дмитрия Сергеевича Лихачева: «Э-вы кормили одну из девочек, а другую заморили голодом, так как иначе умерли бы обе. С-вы, весной уезжая из города, оставили на перроне Финляндского вокзала свою мать привязанной к саночкам, так как ее не пропустил Саннадзор. Оставляли умирающих: матерей, отцов, жен, детей, переставали кормить тех, кого «бесполезно» было кормить, выбирали, кого из близких спасти… Раздевали трупы на улице, чтобы забрать у них теплые вещи для живых. Отрезали остатки с иссохшей кожи на трупах, чтобы сварить из нее суп для детей».
Отдельная жуткая страница блокады — людоедство. «Многие нам рассказывали, что сами они или их знакомые, соседи или в очередях слышали: о людях в снегу с обрезанными «мягкими частями» тела, о подозрительных, пугающе белых холодцах, которыми торговали на рынке люди совсем не исхудавшие, о пропавших в саночках детях — мать только заглянула в магазин, а ребенка не стало; человек вошел в дом, а оттуда не вышел. Женщина-рассказчица вышла в общий коридор коммуналки, а там трехлетняя девочка сидит на полу. «Совсем на старушку похожа. Спрашиваю у нее:
— Ниночка, а где Галя?
— А Галю мы съели.
— Как съели?
— Съели… Там.
Вошли в мерзлую комнату, а там полубезумная мать, а у стены мерзлый труп старшей ее дочери. И она действительно… Спасала младшую. И спасла. А сама вскорости умерла», — передают нам фрески блокадного кошмара Адамович и Гранин. Врачи, женщина и мужчина, очевидно, потеряв рассудок, убили и съели двух своих детей. Женщина-коммунальщица пришла с проверкой к семейству, схоронившему нескольких детей: «Я поварешкой зачерпнула и руку вытащила!!!» Тут же — бабушка, мать, два оставшихся в живых старших отпрыска. «Марья Ивановна! Решили, чем в землю зарывать, — лучше самим съесть». Это не интернет-ужастики, это фрагмент все той же книги двух солидных писателей.
Однако блокада — это многодневная летопись не только крайнего падения человеческого духа, но и нравственного подвига: в условиях ежесекундной пытки голодом и холодом каждый выбирал — терпеть и оставаться человеком до последнего мгновения или спасаться, призвав в помощники животные инстинкты. Дочь покончила с собой после того, как увидела, как мать потрошит кота, домашнего любимца… Мать, у которой уже давно не было молока, прокалывала иглой руку и кормила младенца кровью… Знаменитая поэтесса Ольга Берггольц отдала хлебную карточку работнику радиокомитета, хотя сама страдала дистрофией: коллега потерял свои карточки и, таким образом, приговорил к вымиранию свою семью; так вот, другие сотрудники взяли Берггольц на поруки и помогли ей дотянуть до конца месяца… Парень продал бушлат, а карточки оставил в кармане; покупатель нашел парнишку и вернул ему карточки… Шла машина с хлебом, в нее попал снаряд, шофера убило. Казалось бы, хватай хлеб и беги, но окруживший машину народ погрузил хлеб в машину и вызвал милицию… Соседка принесла стакан риса, хотя у нее самой было восемь ртов… Трехлетняя (!) сестренка отдает крошечки братику-близнецу: «Сереженька, мужчинам тяжело переносить войну, съешь эти крошки»… Умирающая девочка «завещает» подружке заветные 125 гр. хлеба, та страдает угрызениями совести, но хлеб не берет. «А девочка действительно умерла, и этот кусок хлеба остался у нее под подушкой»… Голодали даже те ленинградцы, что были заняты на изготовлении карточек, — у них точно так же, как у всех остальных, умирали родители, супруги, дети… Эти примеры, наивные для мирного времени, — потрясающие воображение памятники неодолимой совестливости ленинградцев. Поразительно, но образцы благородства являли даже животные: собачонка обнаружила кусочек хлеба и не сглодала его, а отнесла хозяйке… Фронтовики, воевавшие под Ленинградом, говорят, что чувствовали подмогу молчаливого, застывшего города, и она была не меньше, чем помощь живой силой, орудиями и боеприпасами.

Более того, за дни блокады Ленинград дал фронту сотни и тысячи танков, бронепоездов, пушек, минометов, миллионы снарядов и мин. Истощенные голодом подростки, мальчики и девочки, трудились в промерзших цехах, голыми руками, привязывая себя к станкам, чтобы не упасть в их смертоносное жерло. А когда ребята впервые за дни и месяцы блокадного измора сбежали с урока, подрались, учителя, вместо того чтобы сурово отчитать их, возрадовались: возвращаются нормальные детские эмоции, значит, жизнь одолевает смерть!

Когда ребята впервые сбежали с урока, подрались, учителя возрадовались: жизнь одолевает смерть!
Из истории блокады делаешь много выводов. Что способность производить и применять сверхсовременную технику вовсе не означает культурности и гуманизма. Что диктатуры, основанные на страхе и насилии, проигрывают. Что деньги не стоят ничего, а города — нечто противное природе, естеству. Что истинные ценности — то, что рождает земля и возделано собственными руками. Что совесть и благородство — человеческие ли, собачьи ли — умрут последними, но «ходят» под этой угрозой...
Цивилизованность (и это главный урок блокады) — очень тонкий, зыбкий слой на животной натуре человека. Давайте сегодня постараемся сохранить его, тихим словом, горькой мыслью помянув разных, но одинаково несчастных ленинградцев.

Всё для детского праздника!

БЛИЖАЙШИЕ ПРАЗДНИКИ

Сайт газеты «ЧИТАЙ-Теленеделя» ©    
16+
При использовании материалов сайта в электронных источниках информации активная гиперссылка на "ЧИТАЙ-Теленеделя" обязательна.
За содержание рекламных материалов редакция ответственности не несёт.